Интервью с телеведущим и журналистом Дмитрием Губиным о его жизни в Волоколамске
К новогодним праздникам 2014 года Дима Губин вспомнил свою жизнь в Волоколамске и работу в газете "Заветы Ильича". Интересно, что он жил в одной комнате с Костей Клименко и, в том числе, рассказывает про становление Пузыря (в ответе на 8-й и 9-й вопросы). Читаем...
Месяц назад со мной связались из газеты "Волоколамская неделя" (я когда-то отбывал там трудовую повинность: по сути, Волоколамск был для меня чем-то вроде острова Русский для Гришковца, пусть отбывавшего там повинность иного свойства) и попросили об интервью для новогоднего номера; обещали прислать ссылку и даже верстку.
Я интервью не столько дал, сколько написал, однако ссылки и верстки не получил. Я, честно говоря, вовсе не уверен, что в Волоколамске придется по вкусу то, что у меня получилось - и что вообще придется ко двору
Ну, а поскольку на фоне взрывов в Волгограде сталкиваешься с той же проблемой, с какой столкнулись все центральные каналы, заранее нашпиговавшие новогоднюю ночь "а мы всё поём, все поем, всё поём" (думаю, единственным разумным выходом было бы полностью снять с эфира "огоньки", списав в убытки, и показать их только на Старый новый год, - а в новогоднюю ночь делать живую студию, то есть прямой эфир; но им слабо; им давно уже петь вживую слабо) - то вот то самое интервью.
Если оно все же в "Неделе" выйдет, надеюсь, там на меня не обидятся: аудитории у нас разные. А мне после Нового года регулярно заниматься ЖЖ будет затруднительно: у меня первый отпуск за последние 2 года, и нужно будет спешно завершать большой травелог для издательства НЛО (это Ирина Прохорова), договор с которым я подписал.
В общем, вот интервью.
С Новым годом!
1. Какие воспоминания остались у Вас о Волоколамске?
Воспоминания о тихом городке, доживающем и дожевывающем советский век: деревянные домики; памятник Ленину в голубых елях; кремль, где мне дико нравился плоскокупольный храм Воскресения, - говорили, что там были росписи Дионисия. Красногроздная рябина на улице Панфилова, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый – который, впрочем, в иной стране вполне мог называться и Гюлленом, и Догвиллем, и Мандерлеем. Тут я не обольщаюсь. Меня поселили поначалу в половинке деревянного дома с разбитыми окнами где-то на Пролетарских переулках, и я вырубал топором с пола горки окаменевшего кошачьего дерьма. Вскоре ко мне прониклась сочувствием обитательница второй половины дома, ткачиха, она стирала рубашки и поливала меня из ковша после бега по утрам. Словом, жизнь была прекрасна, когда бы не ткачихин муж с фигурой краба, мрачно и молча глядевший на меня красными навыкате, как у рака, глазами. По праву доминантного самца в одно прекрасное утро он запретил мне ходить в сортир во дворе, сказав, что это «ихний». Я стал по нужде бегать на Октябрьскую площадь в райком. Подгаживал в меру сил компартии.
2. Какая атмосфера царила в городе, когда Вы приехали на работу в районную газету?
Плывущих по течению всегда большинство. Но в Волоколамске 1987 года явочным порядком образовались пара-тройка резерваций для инакомыслящих. Ткацкую фабрику тогда возглавлял дивный дядька по имени Лифенко, - такой понтярщик, любитель закордонных теорий и технологий. Он был меценат, он привечал художников, он приютил гонимый молодежный московский театр – ну и, до кучи, покровительствовал мне. А еще в Волоколамске был книжный магазин, в котором меня полюбили сразу после того, как я там оставил половину зарплаты. И, главное, была библиотека. Там работали девушки, по виду тургеневские, но на поверку цветаевские. И были девушки совершенно цветаевские, но на поверку тургеневские. Они были по-тря-са-ю-щи-ми. Библиотека была моим убежищем. Иначе я бы задохнулся.
3. Подружились ли Вы с коллегами и другими волоколамцами? Поддерживаете связь с кем-нибудь из Волоколамска?
В редакции районной газеты «Заветы Ильича» был свой слаженный коллектив. В первые же выходные они позвали меня на пикник. Было ощущение, что это фильм «Полеты во сне и наяву», и что я герой Янковского. Особенно когда глава сельхозотдела стал читать свои стихи, и нужно было улыбаться, а у меня под подушкой лежали Мандельштам и Давид Самойлов. Много лет спустя, в Москве, я случайно встретил парня, который в «районке» играл роль низкорангового самца, хотя все же рангом и выше, чем мой. Его звали Гена, и в 1987-м в голове у него прекрасно свистел ветер, а еще он приглашал меня сгонять куда-нибудь на его старом «Запорожце» – в общем, спустя годы мы по-дружески обнялись. А про других волоколамцев я бы не упоминал, особенно, если тебе был мил кто-то из женщин. У женщин в маленьких городках жизнь огорожена частоколом условностей, и если я кого упомяну – вряд ли это их прославит в веках, зато сейчас может повредить. Но я их вспоминаю и улыбаюсь.
4. Ваш приход в газету – результат распределения от института или нечто другое? Хорошо помните первый визит в город?
К моменту окончания МГУ я свято верил, что воспоют трубы небесные и я получу работу, о котором можно мечтать. Но в трубах случился засор, и в отделе распределения мне объяснили, что есть место работы в Орле, и есть – в Волоколамске. Я вышел во двор и подбросил пятак, который ровно так, как велел Достоевский (если, конечно, не врет в своих воспоминаниях Григорович), то есть звеня и подпрыгивая, покатился и выпал решкой. Я сел в электричку и поехал в Волоколамск, и чувство невероятной свободы, которое люди обычно называют страхом, охватило меня. Я мог сойти на любом полустанке, вообще мог все. Но я поспешил убежать от свободы в сторону определенности. Ну, а дальше – редакция, домик с кошачьим дерьмом, выезд трудовым коллективом на природу, ставка корреспондента в 120 рублей...
5. Сколько Вы работали в газете? Почему вдруг Вы ушли из нее?
Моя связь с Волоколамском была бурна, но скоротечна. От объятий до развода прошел год. Районной газетой руководила дама, и районная газета сама была как дама, то есть требовала не изменять. А у меня уже был роман с ленинградским журналом «Аврора» и начинался роман с коротическим «Огоньком». И вообще на стороне много чего было. И вот когда в редакцию пришло письмо из Союза писателей с просьбой отпустить в весеннюю Пицунду на семинар молодых дарований (ну вы представляете?! Там солнце и мимозы в цвету, бассейн с подогревом и мячики на теннисных кортах, а тут снег!) – мне объяснили, что я не дарование, а нарушитель трудовой дисциплины, потому что не выполнил план по строчкам. А поскольку в Пицунду я все же поехал, дело пошло по нарастающей. Мне абсолютно искренне стали объяснять, что пишу я фиговенько, и что мне расти и расти до коллег. А потом и вовсе перевели в корректоры. И хотя в трудовой книжке значится, что мы расстались «по соглашению сторон», редактриса сказала, что для работы во вверенном ей подразделении я профнепригоден. С ней трудно было не согласиться.
6. Вы сожалели об уходе из газеты? Не хотелось ли Вам остаться в городе?
Спустя четыре года, после путча и ГКЧП я узнал, что коллектив газеты дружно путч поддержал. И я возблагодарил свой дар профнепригодности.
7. Где Вы продолжили карьеру?
Главный редактор «Авроры» сказал, что если я появлюсь на пороге его кабинета с чемоданом в руке, он что-нибудь придумает. Когда меня уволили, я в тот же день собрал чемодан и купил билет до Ленинграда. И долго потом ночевал в кабинете главреда, отвинчивая на ночь боковинку диванчика-банкетки и приставляя кресло, чтобы вытянуть ноги… А потом все стало устаканиваться, я влюбился, женился, сменил «Аврору» на «Огонек». Где я, кстати, после всех карьерных зигзагов снова в штате.
8. Случались ли с Вами смешные истории в Волоколамске? Какие события Вам запомнились лучше всех?
1987-й год был годом борьбы с алкоголем. В Волоколамске даже водки было не достать, не говоря уж про сухое. Пришлось купить пару трехлитровых банок сока, добавить дрожжей, надеть на горлышко резиновые перчатки – и наблюдать, как по мере превращения сока в вино перчатки надуваются: это называлось «приветом Горбачеву». Жил я тогда уже в микрорайоне, в однокомнатной «хрущевке», деля ее с еще одним хлопчиком, тоже распределенным в газету. Хлопчик был из-под Харькова, - из тех, про кого Слуцкий писал:
«Деревенский мальчик, с детства знавший, что почем,
в особенности лихо,
прогнанный с парадного хоть взашей,
с черного крыльца пролезет тихо».
Он в порядке карьерного роста настучал на меня в комсомольский оперотряд – типа, гоню самогон. Но у одной цветаевско-тургеневской барышни родственник был мент, и она прибежала ко мне: «Тебя сейчас будут вязать, выливай все немедленно!» Но выливать было жалко, и я, сколько мог, выпил. Когда меня пришли брать, я был пьян, но самогона не было. Хлопец попробовал меня упаковать за пьянку в общаге, но квартира общежитием не числилась, а пить дома закон не запрещал. Нужно было видеть лица этого отряда
9. Следите ли Вы за местными новостями?
Да вот как-то узнал, что стукачок ныне состоит в профессиональных патриотах, в каком-то фонде воспитания любви к отечеству и правопорядку. Вот обломала парня жизнь! В 1987-м он мечтал стать президентом.
10. Когда в последний раз Вы бывали в Волоколамске? Собираетесь ли вновь побывать в городе?
Последний раз - в 1997-м. Тогда, в результате крайне личных обстоятельств я решил креститься. Я был знаком с отцом Николаем из Церкви Рождества Богородицы на Возмище (надеюсь, он здравствует), человеком честным и добрым, и приехал к нему. Он стал моим духовником, руководил, как полагается, катехизацией, это было завершением периода богоискательства в моей жизни. Говорю об этом не затем, чтобы все восхитились. Сейчас-то как раз я убежденный атеист: религиозные искания приводили меня к сну разума, а я не хотел быть повивальной бабкой чудовищ. Но тогда был такой период. Хорошо помню: ноябрь, грязь. Суббота. А после вечерней службы вдруг вдарил мороз и необычно рано стемнело, в церкви остались только отец Николай, я и крестившийся вместе со мной слепой по имени Георгий, который не знал, что крестятся справа к сердцу. И я стоял в тазу с облупленным боком, и отец Николай лил на меня воду, оказавшуюся неожиданно теплой, - земля плыла под ногами. А воскресным утром, когда, после причастия, я вышел из церкви, мир, бывший накануне слякотной осенью, обратился зимой. Волоколамск был завален снегом, я смотрел сверху с холма, как дымы поднимаются из печей, и мир хотелось, как картину, заключить в раму, и остаться где-то там, внутри, чем-то вроде приблудной собачки... Но того Волоколамска больше нет, потому что меня того больше нет. Некому и некуда возвращаться.
11. Пожелайте что-нибудь волоколамцам в преддверии Нового Года?
Постарайтесь, по мере возможности, не превращаться в мандерлейцев и догвилльчан!