Дмитрий Губин: Моя связь с Волоколамском была бурна, но скоротечна
Известный журналист, а также теле- и радиоведущий Дмитрий Губин начинал свою карьеру в Волоколамске. Мы решили поговорить с ним о тех уже далеких временах. Интересный получился разговор.
– Дмитрий, перенесемся назад в 80-е. Какие воспоминания остались у вас о Волоколамске?
– Воспоминания о тихом городке, доживающем и дожевывающем советский век: деревянные домики, памятник Ленину в голубых елях, Кремль, где мне дико нравился плоскокупольный храм Воскресения – говорили, что там были росписи Дионисия. Красногроздная рябина на улице Панфилова, куст ракиты над рекой, край родной, навек любимый, – который, впрочем, в иной стране вполне мог называться и Гюлленом, и Догвиллем, и Мандерлеем. Тут я не обольщаюсь. Меня поселили поначалу в половинке деревянного дома с разбитыми окнами где-то в Пролетарских переулках, и я вырубал топором с пола горки окаменевшего кошачьего дерьма. Вскоре ко мне прониклась сочувствием обитательница второй половины дома, ткачиха. Она стирала рубашки и поливала меня из ковша после бега по утрам. Словом, жизнь была прекрасна, когда бы не ткачихин муж с фигурой краба, мрачно и молча глядевший на меня красными навыкате, как у рака, глазами. По праву доминантного самца в одно прекрасное утро он запретил мне ходить в сортир во дворе, сказав, что это «ихний». Я стал по нужде бегать на Октябрьскую площадь в райком. Подгаживал в меру сил компартии.
– Какая атмосфера царила в городе, когда вы только устроились работать в районную газету?
– Плывущих по течению всегда большинство. Но в Волоколамске 1987 года явочным порядком образовалась пара-тройка резерваций для инакомыслящих. Ткацкую фабрику тогда возглавлял дивный дядька по имени Лифенко – такой понтярщик, любитель закордонных теорий и технологий. Он был меценат, он привечал художников, он приютил гонимый молодежный московский театр – ну и до кучи покровительствовал мне. А еще в Волоколамске был книжный магазин, в котором меня полюбили сразу после того, как я там оставил половину зарплаты. И, главное, была библиотека. Там работали девушки по виду тургеневские, но на поверку цветаевские. И были девушки совершенно цветаевские, но на поверку тургеневские. Они были по-тря-са-ю-щи-ми. Библиотека была моим убежищем. Иначе я бы задохнулся.
– А что творилось в редакции? Подружились ли вы с коллегами или другими волоколамцами?
– В редакции районной газеты «Заветы Ильича» был свой слаженный коллектив. В первые же выходные они позвали меня на пикник. Было ощущение, что это фильм «Полеты во сне и наяву» и что я герой Янковского. Особенно когда глава сельхозотдела стал читать свои стихи и нужно было улыбаться, а у меня под подушкой лежали Мандельштам и Давид Самойлов. Много лет спустя в Москве я случайно встретил парня, который в районке играл роль низкорангового самца, хотя все же рангом и выше, чем мой. Его звали Гена, и в 1987-м в голове у него прекрасно свистел ветер, а еще он приглашал меня сгонять куда-нибудь на его старом «Запорожце» – в общем, спустя годы мы по-дружески обнялись. А про других волоколамцев я бы не упоминал, особенно если тебе был мил кто-то из женщин. У женщин в маленьких городках жизнь огорожена частоколом условностей, и если я кого упомяну – вряд ли это их прославит в веках, зато сейчас может повредить. Но я их вспоминаю и улыбаюсь.
– Ваш приход в газету – результат распределения от института или нечто другое? Хорошо помните первый визит в город?
– К моменту окончания МГУ я свято верил, что воспоют трубы небесные и я получу работу, о которой можно мечтать. Но в трубах случился засор, и в отделе распределения мне объяснили, что есть место работы в Орле и есть – в Волоколамске. Я вышел во двор и подбросил пятак, который ровно так, как велел Достоевский (если, конечно, не врет в своих воспоминаниях Григорович), то есть звеня и подпрыгивая, покатился и выпал решкой. Я сел в электричку и поехал в Волоколамск, и чувство невероятной свободы, которое люди обычно называют страхом, охватило меня. Я мог сойти на любом полустанке, вообще мог все. Но я поспешил убежать от свободы в сторону определенности. Ну а дальше – редакция, домик с кошачьим дерьмом, выезд трудовым коллективом на природу, ставка корреспондента в 120 рублей…
– Сколько вы работали в газете? Почему вдруг ушли из нее?
– Моя связь с Волоколамском была бурна, но скоротечна. От объятий до развода прошел год. Районной газетой руководила дама, и районная газета сама была как дама, то есть требовала не изменять. А у меня уже был роман с ленинградским журналом «Аврора» и начинался роман с коротическим «Огоньком». И вообще на стороне много чего было. И вот когда в редакцию пришло письмо из Союза писателей с просьбой отпустить в весеннюю Пицунду на семинар молодых дарований (ну вы представляете?! Там солнце и мимозы в цвету, бассейн с подогревом и мячики на теннисных кортах, а тут снег!) – мне объяснили, что я не дарование, а нарушитель трудовой дисциплины, потому что не выполнил план по строчкам. А поскольку в Пицунду я все же поехал, дело пошло по нарастающей. Мне абсолютно искренне стали объяснять, что пишу я фиговенько и что мне расти и расти до коллег. А потом и вовсе перевели в корректоры. И хотя в трудовой книжке значится, что мы расстались «по соглашению сторон», редактриса сказала, что для работы во вверенном ей подразделении я профнепригоден. С ней трудно было не согласиться.
– Несправедливо. Не хотелось ли вам остаться в городе?
– Спустя четыре года, после путча и ГКЧП, я узнал, что коллектив газеты дружно путч поддержал. И я возблагодарил свой дар профнепригодности.
– Где вы продолжили карьеру?
– Главный редактор «Авроры» сказал, что, если я появлюсь на пороге его кабинета с чемоданом в руке, он что-нибудь придумает. Когда меня уволили, я в тот же день собрал чемодан и купил билет до Ленинграда. И долго потом ночевал в кабинете главреда, отвинчивая на ночь боковинку диванчика-банкетки и приставляя кресло, чтобы вытянуть ноги… А потом все стало устаканиваться, я влюбился, женился, сменил «Аврору» на «Огонек». Где я, кстати, после всех карьерных зигзагов снова в штате.
– Наверняка с вами случались какие-то смешные истории. Какие события вам запомнились лучше всех?
– 1987-й год был годом борьбы с алкоголем. В Волоколамске даже водки было не достать, не говоря уж про сухое. Пришлось купить пару трехлитровых банок сока, добавить дрожжей, надеть на горлышко резиновые перчатки – и наблюдать, как по мере превращения сока в вино перчатки надуваются: это называлось «приветом Горбачеву». Жил я тогда уже в микрорайоне, в однокомнатной хрущевке, деля ее с еще одним хлопчиком, тоже распределенным в газету. Хлопчик был из-под Харькова – из тех, про кого Слуцкий писал: «Деревенский мальчик, с детства знавший что почем, в особенности лихо, прогнанный с парадного хоть взашей, с черного пролезет тихо». Он в порядке карьерного роста настучал на меня в комсомольский оперотряд – типа гоню самогон. Но у одной цветаевско-тургеневской барышни родственник был мент, и она прибежала ко мне: «Тебя сейчас будут вязать, выливай все немедленно!» Но выливать было жалко, и я сколько мог выпил. Когда меня пришли брать, я был пьян, но самогона не было. Хлопец попробовал меня «упаковать» за пьянку в общаге, но квартира общежитием не числилась, а пить дома закон не запрещал. Нужно было видеть лица этого отряда!
– Спустя столько лет следите ли вы за местными новостями?
– Да вот как-то узнал, что стукачок ныне состоит в профессиональных патриотах, в каком-то фонде воспитания любви к отечеству и правопорядку. Вот обломала парня жизнь! В 1987-м он мечтал стать президентом.
– Время меняет не только людей, но и пространство. Когда в последний раз вы бывали в Волоколамске? Собираетесь ли вновь побывать в городе?
– Последний раз – в 1997-м. Тогда в результате крайне личных обстоятельств я решил креститься. Я был знаком с отцом Николаем из церкви Рождества Богородицы на Возмище (надеюсь, он здравствует), человеком честным и добрым, и приехал к нему. Он стал моим духовником, руководил, как полагается, катехизацией, это было завершением периода богоискательства в моей жизни. Говорю об этом не затем, чтобы все восхитились. Сейчас-то как раз я убежденный атеист: религиозные искания приводили меня к сну разума, а я не хотел быть повивальной бабкой чудовищ. Но тогда был такой период. Хорошо помню: ноябрь, грязь. Суббота. А после вечерней службы вдруг вдарил мороз и необычно рано стемнело, в церкви остались только отец Николай, я и крестившийся вместе со мной слепой по имени Георгий, который не знал, что крестятся справа к сердцу. И я стоял в тазу с облупленным боком, и отец Николай лил на меня воду, оказавшуюся неожиданно теплой, – земля плыла под ногами. А воскресным утром, когда после причастия я вышел из церкви, мир, бывший накануне слякотной осенью, обратился зимой. Волоколамск был завален снегом, я смотрел сверху с холма, как дымы поднимаются из печей, и мир хотелось, как картину, заключить в раму, и остаться где-то там, внутри, чем-то вроде приблудной собачки… Но того Волоколамска больше нет, потому что меня того больше нет. Некому и некуда возвращаться.
– Пожелайте что-нибудь волоколамцам в преддверии Нового года.
– Постарайтесь по мере возможности не превращаться в мандерлейцев и догвилльчан!
Беседовал Антон ИШБУЛЬДИН